НАСЕЛЕНИЕ ГОТОВО К ХРИСТИАНИЗАЦИИ (считает президент Института национальной стратегии Станислав Белковский)

Содержание того национального проекта, который мы считаем правильным для России, – это возвращение к российским традиционным религиозным и духовным ценностям, выстраданным всей российской историей...

– Думаю, в конце сентября – начале октября можно будет это сделать.

– В их числе, 12 и 12, есть какая-то символика, прямо по числу апостолов?

– Нет, никакой символики, просто так получилось.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что американская модель не оправдала себя? Президент, парламент, выборы – это американская модель?

– Я говорю вовсе не о модели государственного устройства, но о проекте развития страны, который подразумевает некую цель страны, миссию, и систему ценностей, на которую страна и общество опираются. Эти системообразующие элементы могут быть инкорпорированы в любое государственное устройство, в ныне существующую в России президентскую республику тоже. Важно наполнить государственную машину новым содержанием.

Содержание того национального проекта, который мы считаем правильным для России, – это возвращение к российским традиционным религиозным и духовным ценностям, выстраданным всей российской историей. В первую очередь к православию, которое не всегда доминировало в России как социальная сила, но всегда играло значительную роль в оформлении России как цивилизации, в сохранении российской идентичности. В американском проекте для России, проекте 1990-х годов, места православию фактически нет, или есть чисто формально, оно воспринимается как некий этнографический компонент, набор древних экспонатов, а не системообразующая духовная сила общества.

Но хочу заметить, что задачи нашей скромной организации – КПД – существенно уже, чем формирование нового национального проекта. Это прерогатива власти и новой российской элиты, буде она возникнет. Проект может формироваться при участии гражданского общества, интеллектуальной элиты, но, разумеется, общественная организация не может взять на себя эту функцию. Она может занять лишь небольшую клеточку в этой мозаике.

– Но насколько может светская организация – вы ведь светская организация?

– Исключительно...

– Возрождать ценности православия? Не кажется ли вам, что это прерогатива Церкви?

– У разных субъектов этого процесса разные задачи. У духовенства свои, у православных мирян – ведь под Церковью мы понимаем православное сообщество во всей его полноте – свои. И в том, в чем духовенство не может участвовать, миряне зачастую могут и должны.

– Какие конкретно задачи вы перед собой ставите?

– Важнейшая задача – создание инфраструктуры по продвижению православия и православных ценностей в стране, в которой последние 13 лет, увы, эти ценности сознательно изолировались от социального процесса, от народа. И утверждались альтернативные. Православие должно задавать критерии, по которым будут оцениваться те или иные политические или социальные системы, проекты и доктрины. Например, сокращение разрыва между богатыми и бедными должно стать заботой не только Министерства труда и социального развития. Это должно стать вопросом доминирующих в обществе ценностей.

– Но, кажется, самый маленький разрыв между богатыми и бедными в Скандинавских странах, где православные ценности не работают. Там другие ценности. Стало быть, это зависит не только от духовных приоритетов, но и от устройства экономики, налоговой системы?

– Знаете, это вопрос субъектности. Если мы хотим сохранить Россию как самостоятельный субъект – политический, геополитический, культурный, – мы должны сохранить российскую цивилизацию. И сделать это мы можем только на основе православия, под влиянием которого в большой степени сформировалось мышление российского народа. Экономические и политические модели в данном случае вторичны.

– Но разве сильная экономика в любом случае не работает на субъектность, то есть самостоятельность России?

– Конечно, это не вызывает никаких сомнений. Просто мы с вами сейчас говорим не об этом.

– Но ведь не все в современном обществе может быть определено как православное или неправославное. Например, происходящее с ЮКОСом – как, по-вашему, это по-православному или нет?

– Этот вопрос лежит вне тех пределов, в которых мы можем обсуждать особенности нашего национального проекта. С таким же успехом можно обсуждать, что кому-то наступили на ногу в автобусе... Так можно полностью заболтать тему и свести ее к тому, что, пока мы не научимся не наступать друг другу на ноги, мы не можем реализовывать национальный проект.

– Но почему же «вне пределов». Многие эксперты считают, что происходящее с ЮКОСом подрывает нашу экономику, а значит, вы тоже согласны, не работает на нашу субъектность.

– Понимаете, дело ЮКОСа очень многогранно и многослойно.

Я считаю, что крупный капитал, который в 1996 году фактически взял политическую власть в стране, работал против нашей цивилизационно-государственной субъектности. Михаил Ходорковский не исключение. Хотя финал дела ЮКОСа не кажется мне оптимистичным. Я не поддерживаю то, что с ЮКОСом происходит сейчас, в последние месяцы. В то же время я не поддерживаю претензий Ходорковского и ему подобных на власть. Но я считаю, что дело ЮКОСа во многом предопределено и задано той философией отношений внутри правящей элиты, которая сформировалась в 90-е годы: «умри ты сегодня, а я завтра». Тогда ведь тоже многих сажали, чтобы забрать собственность, просто к этому не было такого общественного внимания. И позиция делового сообщества в отношении ЮКОСа глубоко не случайна. На сегодняшний день мы видим только попытки крупных бизнесменов влезть в активы ЮКОСа, а не повлиять принципиально на развитие ситуации.

– Как вы собираетесь решать поставленные задачи?

– Первый шаг – создание нескольких СМИ, которые занимались бы православной проблематикой и анализом политической и социальной ситуации с позиции православных ценностей. И второй – формирование инфраструктуры, которая фрагментарно существует в виде политических и административных деятелей в регионах, для решения вопросов, связанных с храмами, православным образованием и т.д. Стратегическая задача – сыграть определенную роль в деле введения преподавания православия в средней школе. В одиночку мы, естественно, не справимся, тут нужна консолидация государственных и общественных усилий.

– Есть ли уже у вас определенные наметки по созданию СМИ?

– Первым СМИ будет интернет-портал, очертания которого станут ясны к концу сентября, вчерне он готов и осенью начнет функционировать полноценно. Обсуждается проект ежемесячного журнала, есть проект газеты, к реализации которого, думаю, мы подойдем в перспективе полутора-двух лет, не раньше. Обсуждается и телепроект.

– Для введения православия в школе на законодательном уровне уже созданы все условия. Какова тут ваша роль?

– Трудно сказать, это будет зависеть от многих внешних факторов. То, чего бы мы хотели, это, во-первых, создать сеть влиятельных людей на всех уровнях, которые добились бы в конечном счете решения этого вопроса на федеральном уровне...

– То есть вы считаете, что основы православия должны стать обязательным предметом? Пока по закону это предмет добровольный.

– Да, постепенно нужно создавать предпосылки. Для того, собственно, и медиа, чтобы спрос на перевод этого предмета в число обязательных был большим.

– А вы не боитесь, что, став обязательным, предмет будет работать не на православие, а против него?

– Если это будет решаться чисто бюрократическими методами, то вы правы, но весь вопрос в том, чтобы вывести эту дискуссию на высокоинтеллектуальный уровень и иметь достаточные медийные каналы, чтобы доводить определенные соображения до страны.

Я считаю, что население сейчас в достаточной степени готово к христианизации. 1990-е годы делали упор на индивидуализме, нам, на мой взгляд, чуждом, поэтому они породили громадное чувство отчуждения русского человека от всего, что его окружает, – от общества, от семьи, от государства. Есть огромный запрос на преодоление этого отчуждения. Людей, которые считают себя верующими, значительно больше, чем активных православных, и этот разрыв может быть сокращен при условии активной социальной деятельности православных, в том числе организаций православных мирян, потому что, конечно, возможности участия собственно клира в политико-социальных проектах ограничены.

– В 90-е годы опора на Православную церковь, возможно, и не была первой среди приоритетов государства, но ведь именно тогда произошло то, что теперь все называют религиозным возрождением. Все эти годы ничто не препятствовало активности православных. Почему вы считаете, что сейчас она расцветет пышным цветом?

– Я не соглашусь с тем, что ничего не препятствовало. Если рассматривать это механико-математически, то есть как количество переданных церкви храмов, например, – то, может, это и так. Но все, что делалось в течение 90-х годов, делалось для развития американского проекта, на это была направлена вся властная машина, вся пропагандистская машина, и в этих условиях никакого полноценного православного возрождения как духовного и ценностноговозрождения по сути быть не могло. Элита 1990-х хотела отвести православию место прялки в этнографическом музее русского народа, превратить православие в инструмент обслуживания неких внешних интересов.

– Тем не менее и церковь, и социологи признают, что возрождение было. А вот насколько его удалось конвертировать в социальную активность, это уже во многом вопрос готовности самой церкви...

– Поскольку я сам мирянин и представляю организацию православных мирян, то мне принципиально не хотелось бы обсуждать священников. Среди них есть много блестящих людей, но то, что не делалось или делалось недостаточно, мы теперь должны доделывать, причем не только наша организация, а еще, может, десяток или сотня таких организаций.

– То есть все-таки вы в каком-то смысле готовы работать за церковь?

– Подменять Церковь мы не можем ни в коем случае. Мы будем помогать ей.

– Организационно вы опираетесь на структуры Союза православных граждан (СПГ).

– Отчасти.

– Но СПГ не имеет, кажется, никакой внятной программы, а действует ситуативно и в основном сосредоточен на «обличении врага». То выступает против приезда Папы Римского, то против строительства кришнаитского храма. На мой взгляд, это провальная стратегия. Неудивительно, что даже среди православных союз не пользуется особой популярностью. Вы готовы следовать за ним?

– Я уже обозначил наши конкретные задачи, а что касается СПГ, то там есть много активных людей, готовых ежедневно и ежечасно заниматься тем, чем другие, увы, заниматься и могли бы, да не готовы. Уже за это СПГ заслуживает высокой оценки. Мы тоже – строго в рамках закона – будем прибегать к прямому действию, то есть путем демонстраций, пикетов и митингов влиять на какие-то решения по храмам и другим вопросам.

– Вы претендуете на то, чтобы стать рупором каких-то народных настроений. Что дает вам основание считать, что они действительно таковы?

– Я бы не сказал, что наша задача – стать рупором каких-то народных настроений. Наша задача – утверждать определенные ценности. Но чтобы убедиться в том, что эти ценности адекватны архетипам русского коллективного бессознательного, достаточно почитать литературу. Есть много признанных книг на эту тему, я тут не делаю никакого открытия. Другое дело, что эти книги были вытеснены на периферию все 90-е годы, поскольку они отвлекали от организации американского проекта, но от этого они не стали менее значимыми.

– Не могу с вами согласиться. Именно в 90-е годы работы о русской идее, богословские труды и были в массе своей впервые напечатаны после всех советских лет, до этого они издавались только за границей, а у нас ходили в списках или ксерокопированные.

– Да, но только они были вытеснены на периферию влияния. Одно дело напечатать, другое – формировать спрос. Государство в 1990-е годы не участвовало в процессе формирования такого спроса, более того, противодействовало ему.

– Государство в те годы вообще не участвовало в процессе книгоиздания, да и сейчас, к счастью, не участвует.

– Но государство ничего не делало для того, чтобы эти книги стали фактором общественного влияния. А нужно опираться на тот исторический, культурный и цивилизационный опыт, который у нас есть, только так возможно двигаться вперед.

– Но ведь коллективное бессознательное меняется. Мне кажется, демократические ценности уже тоже в какой-то степени укоренились в нем.

– Здесь нужна терминологическая ясность, какие именно ценности мы имеем в виду – либеральные или демократические.

Я убежден, что либерализм и демократия не только не синонимы, но очень часто антонимы. Либеральные ценности предполагают незыблемость неотчуждаемых свобод личности, таких как свобода слова, совести, перемещения. Демократия сама по себе не дает таких гарантий. То есть отнюдь не факт, что народное волеизъявление улучшает ситуацию с соблюдением неотчуждаемых прав личности. Нынешние российские либералы, например, немало пострадали от демократии в последние годы. Православие не только не противостоит либерализму, но есть основа основ его.

– К чему вы хотели бы прийти в идеале?

– В идеале я вижу империю, в которой либеральные ценности опираются на христианские, в которой Церковь полностью независима от государства, но находится с ним в тесном сотрудничестве, где есть симфония Церкви и государства, в которой существует безусловная религиозная свобода и все основные мировые религии чувствуют себя комфортно, где государство реализует проект, связанный с возрождением Российской империи в ее исторически традиционной версии. Вот что я вижу. Но это отнюдь не значит, что этот идеал воплотится в жизнь. Это зависит, увы, не от нас, а от божественного замысла о русской истории.