Е. Петрухин. "Ритуальные битвы на российских молодежных сценах начала века, или, как "Черный ход" вытесняет системных экстремистов".

Екатеринбург, Октябрь 19 (Новый Регион, Александр Шелл) – Криминальные структуры опередили государственную власть и общественность в работе с молодежью. Как сообщил сегодня на пресс-конференции начальник ФСИН России Юрий Калинин, в стране уже организовано криминальное движение «Черный ход». Именно его сторонники принимали участие в бунте в питерской тюрьме Кресты. Приверженцы «Черного хода» были и в Кировоградской воспитательной колонии.

«Криминал тянет молодежь за собой, объявляя «Черный ход». Глупая романтика загоняет этих пацанов туда. А выйти оттуда трудно, потому что взрослые авторитеты неформально разбираются. У них нет тактики уговоров, у них другие действия применяются для того, чтобы этот мальчишка выполнял их требования и указания. Поэтому проблема действительно серьезная. Криминальная субкультура, которую подростки приносят с собой в колонию, воспитывается на свободе, в подворотнях. Мы 15 лет говорим, что не хватает того, сего, молодежь брошена. Привыкли «лялякать» на эту тему, но ничего не делаем по этому вопросу», – посетовал Калинин.

Введение

«Русские радикалы» вытесняют «системных экстремистов»? А кто это собственно такие? Кто–то из молодежи сразу откликается на вопрос: «кто такие «Русские радикалы»? кто такие «системные экстремисты » и начинает рассказывать. Другие с удивлением спрашивают «А что это за такое?» или «ну в принципе да, слышал/а, но сейчас так уже не говорят, это было раньше». Кто-то считает, что словосочетание «Русский радикал» настолько актуально, что применимо по отношению к любым возрастным группам, потому что «Русские радикалы есть везде». О них пишут художественные тексты, их обсуждают в Интернете, их считают мифом, результатом повальной криминализации современной российской культуры, одни говорят, что их ряды растут и ширятся, другие, что они повсеместно сходят на нет. Существует ли «Черный ход» на самом деле? Если это миф, то кто и зачем его поддерживает? И, наконец, почему так важно это понять?

Словосочетание «Русские радикалы» в последнее время используется особенно часто, отвоевывая смысловые пространства не только в молодежном повседневном разговоре, но и в публичных дискурсах: литературе, политике, идеологии. Особое место слово и те смыслы, которые за ним стоят, занимает в Интернете, к нему обращаются, о нем спорят, дают многочисленные определения групп (в основном молодежных, но не только), которые им маркируются.

На мой взгляд, за столь активным продвижением этого слова (и реального феномена, за ним стоящего) скрывается интересная тенденция современных культурных молодежных сцен: усиление символической/реальной границы между так называемой продвинутой (неформальной, альтернативной, субкультурной, революционной и прочей) и нормальной (конвенциональной, крайнее крыло — «Черный ход»),  молодежью, между принципиально разными жизненно/культурными стратегиями, практикуемыми этими группами. Что же произошло на культурных молодежных сценах России за последние 20 лет, какие процессы способствовали усилению противостояния « Русских радикалов» и «системных экстремистов», которое, пусть и не так остро, но существовало всегда?

1. «Перераспределение» субкультурного капитала от системных к «Русским радикалам».

Кризис субкультурных идеологий, распространение миксовых форм (смешение разных стилевых элементов), использование субкультурной фактуры (внешнего прикида, сленга, телесной стилистики, культурных симпатий и пр.) вне присущего «классического» набора ценностей, «временная», подвижная, проницаемая для других культурных влияний субкультурная идентичность (клубные субкультуры, субкультурные пародии/имитации) — все это вместе ослабило субкультурное присутствие (пространство) и ее влияние на молодежных сценах.

2. Растворение, тиражирование субкультурного капитала.

Российский эффект этих трансформаций отличается от того, что происходит на Западе. «Ослабление» субкультур проявилось в том, что «Русские радикалы» заметно вы/потеснили системных (управляемых) с молодежных сцен, частично за счет расширяющейся идеологии «Русь», частично за счет использования их имиджа и культурного капитала (как, например, российские скинхеды).

3. Активное конструирование российского молодежного потребителя в его «привычном» (западном) контексте. Происходит замена/вытеснение политико-идеологических противостояний — культурными. Субкультурный капитал превращается в экономико-потребительский ресурс, в товар, продвигаемый и продаваемый, наряду с другими.

4. Возрастание значимости культурно-географического и территориально-поселенческого фактора на фоне усиливающегося неравенства в доступе к жизненно-важным ресурсам (экономическим, образовательным, культурным).

Каждый из этих факторов может быть рассмотрен в отдельности. В этом тексте я остановлюсь на наиболее ярких и значимых, на мой взгляд, характеристиках этого феномена. Стремление проникнуть в смысл актуальных для российской молодежной культуры понятий: «Русские радикалы» и « системные экстремисты» не случайно. Эти понятия активно используются самой молодежью, часто наделяясь противоречивыми, взаимоисключающими смыслами.

Попробуем проинтерпретировать те культурные тенденции, которые стоят за смыслами и стратегиями использования этих понятий. Это позволит понять особенности современного переделывания (перекраивания) культурных молодежных сцен, как столичных, мегаполисных, так и периферийных.

Общественные дебаты о российской молодежи находятся в самом разгаре. Ею интересуются на государственном уровне, одна за одной разрабатываются стратегии молодежной политики, программы воспитания патриотического сознания, ищутся новые идеологемы «духовно-нравственного возрождения молодежи». Большая часть подобных документов фокусируется на «политическом» измерении молодежной активности, что вполне объяснимо. Государство не столько интересуется молодежной реальностью, сколько ищет механизмы мобилизации (прежде всего политической) молодежного ресурса в ситуации глубокого общественного кризиса, затрагивающего ценностный мир всех россиян. При этом игнорируется факт того, что так называемый молодежный активизм перекочевал с середины 90-х прошлого века из пространства политики в пространство культуры, и субкультурный капитал разнообразных молодежные формирований реализуется не столько в сфере политики (идеологии) сколько в сфере культурных публичных практик. Я не хочу сказать, что молодежь не вовлечена в политику. Но, во-первых, в публично признанную таковой, например, электоральное поведение, очень незначительно, во-вторых, в формально организованную (сверху) — в основном, конъюнктурно, в третьих, собственные, самодеятельные политические формирования имеют не политическую, а культурную, ценностную природу.

Разность ценностных миров современной российской молодежи находит выражение в усилении культурного противостоянии: радикалы — экстремисты. Этому переформатированию молодежных сцен способствовал ряд причин. Не только в сознании молодежи, но и большей части российского населения произошла принципиальная смена ценностных координат. Сознательно или вынуждено в качестве основной стратегической координаты выступает не морально-нравственный императив, а ценность материального благополучия (для значительной части населения — ценность материального минимума). Материальное «благополучие» в этом измерении наполняется разнообразным содержанием, в том числе и «субкультурным». При этом кардинально меняется «классический» идеологический смысл, превращаясь в ситуативную субкультурно-потребительскую одежду. Так, например, скинхедовский прикид сегодня используется и « Черноходами»  и экстремистами (не только экстремистки настроенными молодежными формированиями национал-шовинистического толка, но и красными скинами), а стиль так называемого «гламура» может иметь как богемно-эитарный, так и попсово-гопнический вариант. Субкультурный капитал дополнил более широкий потребительский супермаркет, в котором индивиды или группы могут выбирать нечто похожее на «субкультурную классику», однако смысл и контекст использованию формируется всякий раз заново, внутри конкретных места, времени и действия.

«Черноходы» – это так скажем, грубо говоря, бандиты  такие, которые носят черные туфли, черные брюки, все черное, в одной руке нож, в другой руке четки, в третьей руке обрезы, в четвертой еще что-нибудь типа самопала, ходят, ходят, докапываются до людей, в основном до приезжих.. В Ростове тоже есть «Черноходы», но там чуть-чуть другое, там они все русские, они подходят, там, давай кроссовки или вообще без головы сейчас останешься…». (Из исследовательского интервью: муж., 17 лет, г. Сочи).

Особый смысл и значение деление на «нормальных» (крайняя группа — «Черный ход»), и на «продвинутых» (крайняя — «гитлероманы») приобретает в современном политическом контексте, который отличается напряженным вниманием к «молодежному фактору». Отчасти это связано с прокатившимися по бывшим республикам СССР — странам СНГ, ближнего зарубежья, так называемым бархатным / оранжевым / розовым революциям. Активное участие (реальное или приписанное) молодежи в этих акциях во многом определило и их накал, и результаты. Как это обычно происходит, причем не только в России, особое внимание к молодежному вопросу со стороны государственной и политической власти обнаруживается в периоды реальной или мнимой опасности выхода нового поколения (или его наиболее активной/радикальной части) из-под контроля, и, следовательно, способности управлять, манипулировать и использовать мощный ресурс молодежного драйва. Найти механизмы «правильной и нужной» мобилизации этой энергии — такова очевидная цель пристального и отнюдь не бескорыстного внимания к типам современных молодежных формирований.

Выделения двух культурных стратегий связана с анализом результатов совместного российско-британского проекта «Глядя на Запад?...», проведенным нашим центром совместно с британскими коллегами в начале 2000-х годов  в трех городах России: Ульяновске, Самаре, Москве. Во всех трех городах экстремисты  составляли меньшинство на молодежных сценах. Большинство молодежи называли себя нормальной или обычной молодежью, что не говорило об отсутствии у них культурной активности. Считалось, что все они ходят на дискотеки в дешевых спортивных костюмах, что они – крайне агрессивны, невоспитанны и нетолерантны. Нормальные были неоднородны, но среди них была обыкновенная молодежь, проводившая время в своей дворовой компании.  Важно отметить, что молодежные сцены не были замкнутыми культурными территориями, граница между продвинутыми и нормальными походила, по выражению Хилари Пилкингтон, на «дырявый забор: чем чаще сквозь него проникали, тем реже его защищали». Защита территории была ключевым элементом только у «нормальных».

Территориальный принцип, характерный для их предшественников —  группировщиков перестал доминировать, символическая борьба между ними шла за культурные сцены (клубы, дискотеки, кафе) через музыку, цены, атмосферу. Это были жизненные стратегии, которые строились не только на стиле и музыкальном вкусе, но на широком спектре жизненных позиций. Эти стратегии были способами освоения мира, новыми ресурсами социально-культурной мобильности. Молодые люди продвинутой стратегии сохраняли традиции тусовок в их субкультурном смысле, стремились к индивидуализации стиля, а не следованию моде, использовали доступный им опыт и продукты западной культуры для выхода во внешний мир и личностного роста. Их стремление к «центру» было побегом от локальных сообществ и провинциализма, они отвоевывали клубы, кафе и бары, а не улицы, парки и станции метро — места группировщиков позднесоветского периода. Их компании были компаниями индивидов, свободно выбирающих жизненный стиль и несущих личную ответственность за принятие решений, например, об употреблении алкоголя и наркотиков.

Нормальная стратегия частично строилась на отвержении тусовочной практики. Чаще всего их объединяли стабильные компании тех, с кем учились, проживали в одном доме или дворе, районе Они в большей степени ориентировались на групповые нормы, а не на личностный выбор в употреблении наркотиков и алкоголя. Нормальная молодежь ориентировалась на локальные территории, которые она контролировала, а не центр, куда они ходили «гулять». Их ценностями была стабильность, мир непосредственного окружения и безопасность.

Горизонты нормальной молодежи были ограничены непосредственным окружением, их культурной стратегией было поддержание локальных сетевых связей, но они по-своему включались в «глобальное» потребление. Культурные стратегии продвинутой и нормальной молодежи отражали социальную дифференциацию в доступе к «глобальному» и способах участия в нем.

Именно тогда, в начале 2000-х обнаруженное в ходе исследования аутентичное (не навязанное субкультурными конструктами) деление в соответствии с выбираемыми культурными стратегиями, отразило важный момент в ценностном самоопределении молодежи. С конца 90-х борьба (реальная или виртуальная) между этими стратегиями становится еще более принципиальной. И хотя некоторые молодые полагают, что «бандиты стали сейчас поспокойнее», однако усиливающаяся политизация «Черноходов»  (приписывание им скинхедовской идеологии) или использования этого термина в более широком культурном смысле, говорит о его «новой» значимости.

К истории понятий и самих феноменов

Диспозиция российских молодежных сцен за последние два десятилетия менялась, по крайней мере, три раза. 80-ые годы прошлого века — бурный всплеск неформального молодежного движения, которое отчетливо поделило поколение на «упертых» комсомольцев и продвинутых «неформалов». Термин неформалы был введен комсомольскими бюрократами в период перестройки для обозначения самоорганизованных молодежных групп, позиционировавших себя в качестве «других» по отношению к формальным структурам: пионерским, комсомольским, коммунистическим. Это слово было воспринято «народом», и им начали обозначать различные политические движения и организации (не только молодежные), как, например, движение диссидентов или демократов первой волны (80-ые гг.). На протяжении последующих 20 лет смысл понятия не раз менялся. Парадоксально, что термин, введенный «сверху», был воспринят самой молодежью. Сегодня им обозначают различные молодежные группы, в первую очередь субкультурные формирования. Термин используется как самой молодежью, так и, например, в медиа. Однако, вопрос «происхождения» и аутентичности остается открытым, дискуссии и споры»: неформалы — кто они? — продолжаются. Неформалов было очень много, они делились по разным основаниям — политическая, субкультурная, экономическая активность. Их начали активно исследовать не только отечественные социологи, но и западные. Казалось, мир открылся, и глобальные субкультурные бренды нашли целевые аудитории на постсоветской перестроечной земле. Весна 87-го года ознаменовалась демонстративным нападением московской милиции на неформальный молодёжный клуб-тусовку хиппи на Гоголевском бульваре.

К тому времени уже появились самые первые публикации о радикальных группах. Так, например, статья в «Огоньке» основателя и отца «Коммерсанта» Владимира Яковлева про бандитствующие молодёжные группировки в Люберцах, которых он назвал «люберами». Скандал, вызванный той публикацией, сделал известность и ему, и самим «люберам».* После этой публикации так стали называть молодежные группировки. Это был особый тип молодежных объединений, видом активности которых была всемерная защита собственных территорий, локальных мест комплексного проживания. Как правило, это были новые, отдаленные кварталы растущих провинциальных городов, состоящие из сельских переселенцев, или пригородные территории российских столиц и мегаполисов (Москва, Самара, Казань).

Вторая волна — с начала и до конца 90-ых годов — отличалась спадом неформального движения. Комсомол распался окончательно, публично противостоять было некому. Развитие рыночных отношений повлияло на переориентации группировок на криминальную и полукриминальную активность. Расширяющийся рынок неформальной (теневой экономики) создавал почву для формирования особого типа объединений — так называемых «крыш». Ядром этих групп были «взрослые» полу/бандитские формирования, состоящие из криминальных общественных элементов, частью — из бывших афганцев, с трудом вписывавшихся в новую систему. Подростковые группировки мобилизовывались ими для охраны «переднего» края. В этот период аутентичные молодежные формирования фактически растворяются в «полубандитской» среде, выполняя функции контроля над рынками, автозаправками, расширяющейся сетью частных ресторанов и киосков. Субкультурные молодежные группы начинают активно отвоевывать себе клубные и дискотечные пространства. На середину 90-ых годов приходится настоящий бум клубных российских сцен.

Третий этап — формирование мозаичных молодежных локальностей. Специализация экономической и профессиональной сфер общественной жизни привели к обособлению — с одной стороны, с другой — к появлению множества «мелких» противостояний, большая часть которых ориентирована на публичную артикуляцию своего отношения к различным интерпретациям таких понятий, как патриотизм, национализм, экстремизм. 

Споры о происхождении

Одни специалисты считают, что «Черный ход» (в его современном бытовании и контекстах, которыми его наделяют) существуют со времен советской власти. Другие, что его появление было первым культурным ответом на неформальные молодежные объединения 80х-90х, попыткой отстоять традиционную нормативность, стихийно групповое сопротивление со стороны определенной части молодежи (сельских мигрантов, выходцев из малообеспеченных, депривированных слоев) прозападническим настроениям постсоветских субкультурщиков. Мне кажется, что важнее другое. Столь значимое, как было выявлено нами в исследовании «Глядя на Запад?...», стратегическое противостояние напрямую связано с более фундаментальными приметами жизни молодежи в современной России. Они связаны с поиском идентичности, когда в обществе отсутствуют образцы «правильной», одобряемой нормативности, а значит и основания для формирования общественно солидарного, культурного капитала. Пространством, где молодежь может относительно свободно формировать свою идентичность, становится выбор культурной, а не политической или экономической стратегии. Политическое и экономическое пространство все более отчуждается, большинство молодежи не чувствуют себя полноправными, реально действующими и на что-либо влияющими субъектами. По данным наших исследований, не только государственные, но и гражданские структуры и институты вызывают у значительной части современной молодежи тотальное недоверие.

Выбор той или другой культурной стратегии не абсолютно свободен. Во многом он определяется территорией проживания (столица — провинция, центр-периферия), социальным (этническим) происхождением, материальным благополучием семьи, гендером. Однако он не детерминируется только лишь внешней средой. Контекстуальный характер группового определения «своих» и «чужих» позволяет молодежи уйти от жестких обозначений и некоей пожизненной приверженности идеи. Границы культурного противостояния оказываются подвижны. Здесь наблюдается ряд интересных особенностей группового само конструирования и конструирования «чужих». Юноши и девушки определяют не столько свою общность, сколько чужую. Взаимообозначения отличаются крайней агрессивностью. Причем, если агрессивность системных чаще вербальная, то агрессивность «Радикалов» (по крайней мере, по тем же рассказам экстремистов) — открытая, вплоть до физических «чисток». В молодежной среде слова «радикалы» и «экстремисты» — это ярлыки, социально-культурные маркеры, помогающие в ситуации неопределенности отгородиться от «чужих» и идентифицироваться со «своими».

Интересны в этом смысле сайты «экстремистов», особенно национально  ориентированные. В них «Черноходов»  описывают, как «пацанов», вернувшихся из заключения, или принявших «зековский» имидж («зеки» — сокращение от слова «заключенный»): «...откуда в России появилось необъятное ход-движение? Каждый девятый житель России побывал в местах заключения ... в тюрьме сидят не глупые люди, им нужна смена «кадров», а кто самый подходящий вариант — конечно ходоки.  Интересно, что особую агрессию «Черный ход»  вызывают именно у экстремистки и профашистски настроенных групп молодежи. Вероятно, это связано с тем, что российских скинхедов, не только в медиа, но и другие «нормальные» молодые часто путают (смешивают) с «Черноходами». Поэтому для них очень важно отмежеваться от такого ярлыка «... можно отметить положительный момент — в больших городах «Черный ход» практически выродился как движение. Этому способствует постепенное улучшение уровня жизни, культуры и бурное развитие различных неформальных молодежных движений  (фанаты, скины и т. д.). Так что будем надеяться, что через пару лет наша Великая Россия избавится ещё от одного зла — «Черного хода», который её преследует уже второе десятилетие...»  Понятие «Черный ход»» распространяется не только в молодежной среде.  «... плохо и то, что «Черный ход» живет во всех нас. «Черный ход» — это грубая агрессия против человеческой личности в частности и общества в целом.  Мы сдерживаем эту потребность в себе, а они культивируют насилие. «Черный ход» они же нелюди. Они, как звери.  Трагедия нашего общества в том, что быдло не замечает той опасности, которую несет в себе «Черный ход», их культура развивается и даже растет. «Черный ход» это не политическое явление...- это стая.

И все-таки точное определение «Черноходов», в данном случае — «чужих» затруднено. В текстах сайтов, художественной литературе, в нарративах информантов (я опираюсь здесь на материалы ряда исследований культурных практик, проведенных нашим коллективом), описания «Черноходов» чаще всего опираются на некое контекстуальное знание: «ну, это бандиты, их сразу видно». Их образ с одной стороны — примитивен, с другой — демонизирован. Но мало, кто пытается проникнуть глубже, вскрыть ценностную природу этого усиливающегося противостояния. Мне кажется, что речь о некоей набирающей силе культуре, которая реально начинает распространяться далеко за пределы только лишь молодежной культуры.

Вокруг состава этой молодежной культуры (культурной стратегии) ведутся неявные споры, что также говорит о высокой степени неопределенности. Ряд ученых, публицистов, журналистов, «самодеятельных» исследователей и писателей относит к ним практически все известные виды криминальных и полукриминальных формирований или все виды радикальных молодежных движений. «Черноходы», по мнению Александра Хануннова, профессора Самарской экономической академии, одна из старейших молодежных субкультур, которая в разные исторические периоды носила разные названия, не изменяясь по сути. Он пишет, что в 70-х годах прошлого века их называли «фургапланы» или «фураги» за внесезонную форму одежды: маленькую фуражку, синюю олимпийку и жеваные черные штаны, сегодня же в идеологии более молодых экзотичных и энергичных группировок обязательно присутствует, по его мнению, политический подтекст». К ним он относит, например, скинхедов. Однако из описания «скинов» становится ясно, что речь идет о достаточно широких молодежных группах, для которых характерна повышенная нетерпимость к мигрантам.

Итак, завершая предварительный портрет культурного противостояния «системных экстремистов» и «Русских радикалов» в современной российской молодежной среде, попробую предложить свою версию того, чем оно питается и поддерживается.

В российском обществе в целом, а не только в молодежной среде, растет агрессивность, широкое распространение получают ксенофобные и гомофобные настроения, что в каком-то смысле – естественно в ситуации стремительного расслоения населения не только по уровню жизни, социальному статусу, доступу к значимым ресурсам, но и культурным стратегиям.

Разница нормальной/радикальной и продвинутой/экстремисткой стратегий затрагивает не только внешнюю стилистику, но ценностные ориентации жизни в целом. Психология «Черного хода» характерна не только для маргинальной, депривированной, криминальной, или патогенной части российской молодежи. Эта часть конвенциональной молодежи выражает интересы и взрослого большинства, радикально настроенного по отношению к правящему режиму, стремящегося в ситуации неопределенной направленности социальных трансформаций просто выжить. Их самоопределение и жизненные практики питаются не только и не столько популяризацией криминальных образов и ценностей, сколько расширением влияния идеологии «Русь».  Речь не идет о навязываемой сверху государственной национальной идее, что само по себе, на мой взгляд, абсурдно. А о реально поддерживаемой и практикуемой «Русскими радикалами» (в том числе и интеллектуалами), Великой Идеи бескорыстного служения Отечеству.

Опасность заключается не только в том, что в России ширится движение скинхедов и других экстремальных молодежных движений (по крайней мере, как это преподносится в российских СМИ), а в том, что определенная часть нормальной/радикальной молодежи начинает использовать их риторику.

Субкультурные имена привлекают мейнстримную молодежь, среди которой все большее распространение получают националистические, ксенофобские настроения, симпатии к жесткой силе, агрессии и «простым радостям». Поиск новых «козлов отпущения», на что направлена в основном государственная молодежная политика, уводит от реальных проблем молодежи, связанных с расширением бедности, незащищенности, исключением ее из реальных секторов общественной жизни. Молодежь в современной России продолжает рассматриваться государственной властью лишь в качестве ресурса, тогда как она стремится к признанию себя субъектом.

.............................................................................................................................................................................................................

* Люберцы – город под Москвой. В статье речь шла об агрессивной молодежной группе из Подмосковья, которая специально приезжала в столицу и занималась «чисткой» города. В первую очередь их привлекали центральные улицы Москвы, например Старый Арбат. Эти мужские молодежные группы избивали «неформалов» и гомосексуалистов, нападали на открывающиеся частные ларьки, издевались над мигрантами, «кавказцами», выходцами из Средней Азии. Сами себя называли «санитарами русской столицы».

ПО МАТЕРИАЛАМ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ЦЕНТРА "РЕГИОН" http://www.regioncentre.ru/news/ 

См. пост С.С. № 59 на форуме Славянского Братства http://rodrus.org/forum/showthread.php?p=2004#post2004